Мерячение: когда Северное сияние зовет в последний путь

В бескрайней тундре полгода царствует ночь, а небо то и дело вспыхивает изумрудным и багровым пламенем. Здесь живет древний страх. Северные народы знают: когда сияние танцует слишком ярко, когда его волны струятся особенно призывно – нужно закрывать окна, отворачиваться от света. И ни в коем случае не слушать шепот, что несется из темноты.

Этот лишь начало погружения в то состояние, которое зовется полярным психозом.

 

Что такое мерячение?

Это состояние, в котором человек попадает под власть Северного сияния. Старики говорят, что это не просто игра света в небесах. Это врата между мирами, мост, по которому духи предков возвращаются в наш мир. И иногда они зовут живых за собой.

Сначала человек слышит голоса. Тихие, едва различимые – словно кто-то окликает его по имени из-за порога дома. Голоса родные, знакомые: умершая бабушка, пропавший в метели брат, друг детства, что ушел на охоту и не вернулся. Они зовут. Они обещают показать что-то важное, рассказать тайну, открыть путь.

Потом приходит транс. Глаза человека становятся стеклянными, взгляд устремляется в пустоту – туда, где пляшет aurora borealis. Он перестает отвечать на вопросы, не чувствует холода, не слышит предостережений. В голове звучит только один зов – идти. Идти туда, где небо встречается с землей. Идти к свету.

И человек идет. Босиком по снегу, сквозь метель, в ночь, прочь от жилья – навстречу мерцающему сиянию. Если его не удержать, не связать, не закрыть в доме – он уйдет навсегда. Тело находят редко. Чаще человек просто растворяется в белой пустоте, будто его и не было.

 

Откуда пришло мерячение?

Саамы, ненцы, эвенки, чукчи – все северные народы знают о мерячении. У каждого племени свои названия для этого явления, но суть одна. Северное сияние – это не просто свет. Это проявление мира духов, танец душ ушедших, дыхание иного измерения.

В традиционных верованиях коренных народов Севера Северное сияние всегда было окружено табу. Нельзя было свистеть, глядя на него – духи разгневаются. Нельзя махать руками, иначе сияние спустится ниже и заберет. Нельзя долго смотреть на танец света, ведь можно потерять душу.

Шаманы говорили, что в момент, когда небо загорается особенно ярко, граница между мирами истончается. Духи предков получают возможность общаться с живыми, но эта связь опасна. Мертвые завидуют теплу жизни. Они тоскуют. И иногда – зовут живых присоединиться к вечному танцу в холодном небе.

Мерячение – это ловушка, расставленная на границе миров. Западня из любви и тоски, из памяти и забвения.

 

Легенда о девушке Айлин

Эту историю до сих пор рассказывают длинными полярными ночами, когда ветер воет в трубе, а небо вспыхивает зеленым огнем...

Жила в стойбище девушка по имени Айлин. Красивая, веселая, с косами цвета воронова крыла. Собиралась она замуж за охотника Нарту, и уже сшила свадебную ягушку из белых оленьих шкур.

Но за неделю до свадьбы Нарта ушел на охоту, но не вернулся. Искали долго. Нашли только его копье, воткнутое в снег, и цепочку следов, что вела на север, к ледяным горам. Следы обрывались у края обрыва, а дальше – только пустота.

Айлин не плакала. Она молчала, смотрела в одну точку и все шила свою свадебную ягушку. Старухи качали головами – не к добру такое горе, что молчит.

И вот пришла ночь, когда небо вспыхнуло так ярко, что тундра стала зеленой, словно летом. Сияние текло волнами, извивалось змеями, плясало и пело. И вдруг Айлин встала, подошла к выходу из яранги.

– Слышите? – прошептала она. – Нарта зовет меня. Он там, в сиянии. Он говорит, что свадьба ждет, что он не может без меня.

Родные попытались удержать ее, но Айлин вырвалась с нечеловеческой силой. Она сбросила с себя одежду, оставшись только в недошитой свадебной ягушке, и побежала на север – туда, где сияние плясало ярче всего.

– Я иду, любимый! Я иду! – кричала она, смеясь и плача одновременно.

Мужчины бросились следом, но она бежала быстрее оленя, будто ноги ее не касались земли. Сияние становилось все ярче, оно опускалось все ниже, почти касаясь земли, и в его волнах люди видели силуэты – фигуры танцующих людей, духов, предков.

В середине этого призрачного хоровода стоял Нарта. Он протягивал руки к Айлин. Он улыбался.

Девушка добежала до края обрыва (того самого, где оборвались следы жениха) и не остановилась. Она прыгнула в пустоту, в объятия света, в танец духов.

Сияние вспыхнуло ослепительно ярко и погасло. Наступила обычная темная ночь. У края обрыва лежала только недошитая свадебная ягушка, а от Айлин не осталось даже следа.

Но старики говорят: если прийти в то место в ясную ночь, когда небо горит зеленым огнем, можно увидеть в волнах сияния два силуэта: девушку и юношу, танцующих вечный свадебный танец. Они обрели друг друга, но не в нашем мире, а там, где вечный холод, бесконечный свет и пляска духов.

 

Как уберечься от мерячения?

Северные народы выработали правила, которые помогают не попасть под власть сияния:

Не смотри долго на Северное сияние. Особенно если оно необычно яркое, если волны его движутся слишком быстро, если кажется, что в свете мелькают лица.

Не выходи один в ночь, когда пляшет сияние. Если уж вышел – возьми с собой кого-то, кто удержит, если услышишь зов.

Затыкай уши, если слышишь голоса из темноты. Духи умеют подражать голосам живых. Они назовут тебя по имени голосом матери, ребенка, любимого, но это ловушка.

Носи оберег. Клык медведя, коготь орла, кусочек родной земли в мешочке – все, что связывает тебя с миром живых и родным домом.

Если кто-то из близких впал в мерячение – держи крепко. Связывай, если нужно. Закрывай в доме. Сила у одержимых нечеловеческая, но жизнь дороже. Через несколько дней, когда сияние уйдет, транс отпустит. Человек вернется – усталый, опустошенный, часто ничего не помнящий.

 

Мерячение сегодня

Скептики объясняют мерячение влиянием геомагнитных бурь на психику, особым состоянием сознания северных народов, диссоциативным расстройством. Но те, кто живет на Севере, кто видел, как родной человек вдруг замирает среди разговора, поворачивает голову к окну, где пляшет сияние, и шепчет: «слышишь? Они зовут... » – те знают, что это нечто большее.

Северное сияние прекрасно и смертельно опасно. Это окно в иной мир, и иногда то, что находится по ту сторону, хочет, чтобы мы заглянули поближе. Хочет, чтобы мы переступили порог.

Но каждый, кто переступает – не возвращается.

 

Современные свидетельства мерячения: когда Север забирает свое

История первая: экспедиция на Таймыр, 1978 год

Исчезновение геолога Марка Волкова

Эту историю рассказал в 2003 году Виктор Самойлов, бывший участник геологической экспедиции на полуостров Таймыр. К тому моменту он уже вышел на пенсию и, по его словам, решил, что пора рассказать правду о том, что случилось двадцать пять лет назад.

Зимой 1978 года небольшая группа геологов (семь человек) работала на Таймыре, в районе одноименного озера. Среди них был Марк Волков, тридцатидвухлетний специалист из Ленинграда, впервые оказавшийся за Полярным кругом.

«Марк был городским, интеллигентным парнем, – вспоминает Самойлов. – Носил очки в тонкой оправе, всегда с книжкой. Шутил, что приехал на Север за романтикой. Мы предупреждали его, что романтика здесь особая – та, что может убить. Он смеялся».

Все началось 15 января. Полярная ночь стояла беспросветная, термометр показывал минус сорок два. Около девяти вечера (хотя понятия «вечер» в полярную ночь условны) над тундрой вспыхнуло Северное сияние невероятной силы.

«Такого я не видел ни до, ни после, – говорит Виктор. – Обычно сияние движется плавно, волнами. А тут оно буквально пульсировало, билось, как живое сердце. Цвета менялись каждую секунду: зеленый, фиолетовый, кроваво-красный. И звук был. Да-да, звук! Все пишут, что сияние беззвучно, но в ту ночь мы все слышали – такое шипение, потрескивание, будто где-то рядом горит гигантский костер».

Марк вышел из балка, чтобы покурить. Через десять минут за ним вышел его напарник Сергей Кудрин. И увидел, что Марк стоит неподвижно в нескольких метрах от входа, задрав голову к небу. Снег падал ему на лицо, оседал на очках, но он даже не моргал.

– Марк! Замерзнешь ведь! – крикнул Сергей.

Волков обернулся. И Кудрин увидел его лицо.

«Он смотрел на меня, но не видел, – рассказывал позже Сергей. – Глаза были... пустые что ли. Нет, не пустые. Полные чего-то, но не здесь. Будто он смотрел сквозь меня, дальше, куда я не мог заглянуть».

– Ты слышишь? – прошептал Марк. – Они поют. Так красиво поют...

– Кто поет? Марк, ты о чем?

– Там, в свете. Видишь? Их так много. Вся моя семья. Дед Матвей, он погиб на войне, я его никогда не видел, только на фотографии. А он здесь. Машет мне. И бабушка Соня... Господи, она умерла, когда мне было пять, но я ее помню. Помню ее платок в цветочек. Она зовет меня. Говорит, что соскучилась.

Сергей схватил Марка за плечо, тряхнул. Тот даже не пошевелился, стоял, как каменный, и продолжал смотреть в небо.

– И еще... еще там Лена. – Голос Марка дрогнул. – Боже, там Лена...

(позже выяснилось, что Лена – это девушка Марка, его первая любовь. Она погибла в восемнадцать лет в автокатастрофе, за десять лет до экспедиции. Марк никогда не рассказывал о ней коллегам.

– Она протягивает руку. Она хочет мне что-то сказать. Она говорит... говорит, что там не холодно. Что там светло и тепло, и музыка, такая музыка... Я должен пойти. Должен.

Марк шагнул вперед.

Сергей с трудом удержал его, хотя обычно был слабее Волкова. Позвал на помощь. Марка в буквальном смысле внесли в балок, связали руки ремнями и уложили на койку. Он не сопротивлялся, не кричал. Просто лежал с открытыми глазами и тихо плакал.

– Отпустите меня, – шептал он. – Пожалуйста, отпустите. Они ждут. Я слышу, как они зовут. Лена говорит, что мы будем вместе. Навсегда вместе. Зачем вы меня держите? Зачем?

Так продолжалось три часа. Марк лежал, шептал что-то неразборчивое, иногда всхлипывал. Начальник экспедиции Громов связался по рации с базой, описал ситуацию. Ему ответили, что такое бывает – полярный психоз, нервное перенапряжение. Посоветовали дать снотворное и ждать утра (насколько применимо слово «утро» в полярную ночь).

Дали Марку двойную дозу феназепама. Он уснул. Сергей остался дежурить рядом, остальные разошлись по своим койкам.

В четыре утра Сергей ненадолго задремал.

Когда проснулся, марка на койке не было. Ремни были развязаны. Дверь балка распахнута настежь, метель заносила снег внутрь.

Марк ушел. Босиком, в одной байковой пижаме.

«Мы нашли его следы, – рассказывает Виктор Самойлов. – Они шли на север, абсолютно прямо, не сворачивая. Через километр следы стали странными. Будто он уже не шел, а почти бежал. Еще через полкилометра следы стали редкими, расстояние между ними метра по три-четыре. Как такое возможно при таком морозе, босиком, в пижаме? Через два километра следы исчезли. Просто кончились, будто он... взлетел».

Тело Марка Волкова так и не нашли, хотя искали неделю, подняли вертолет. Официально написали: «погиб в результате несчастного случая, предположительно замерз, тело унесло метелью».

Но Виктор Самойлов знает другое.

«В последнюю ночь поисков я дежурил у костра. И снова началось сияние, не такое сильное, как в ту ночь, но яркое. И я клянусь, я видел там, в волнах света, силуэт. Человек стоял с поднятыми руками, а рядом с ним – женская фигура. Они держались за руки. Это было на секунду, может, на две. Потом исчезло. Может, показалось. Может, мороз мозг заморозил. Но я до сих пор помню этот силуэт. Это был Марк. Он нашел свою Лену».

История вторая. Магадан, декабрь 1995 года

Анна Дроздова и голоса нанайских предков

Анна Дроздова, 29 лет, москвичка, журналист. В декабре 1995 года приехала в Магадан к своей тетке Людмиле – сестре матери, которая двадцать лет назад вышла замуж за геолога и осталась жить на Дальнем Востоке.

Сама Анна никогда раньше не была за Уралом. Более того, она вообще была типичным столичным жителем: модная стрижка, маникюр, постоянно жаловалась на холод. Хотя в Магадане в то время было всего минус двадцать.

Важная деталь: мать Анны и ее тетки была наполовину нанайкой. Бабушка по материнской линии – чистокровная нанайка из поселка на Амуре, вышла замуж за русского военного, уехала в Москву. Дочерей воспитывала по-русски, никаких национальных традиций не поддерживала, даже языка не учила. К моменту описываемых событий бабушка давно умерла, и Анна практически не помнила ее – была совсем маленькой, когда та скончалась.

«Я даже не ощущала себя как-то связанной с коренными народами, – рассказывала позже Анна. – Для меня это была просто информация из паспорта. Ну, есть у меня нанайские корни, и что? Я москвичка, я работаю в журнале о моде, езжу отдыхать в Таиланд».

23 декабря над Магаданом развернулось мощное Северное сияние. Началось оно часов в восемь вечера и продолжалось почти до полуночи.

Анна с теткой сидели на кухне, пили чай, разговаривали. В какой-то момент Анна посмотрела в окно и замерла.

«я увидела эти зеленые волны на небе, и что-то... щелкнуло внутри меня, – вспоминает женщина. – Такое ощущение, будто кто-то повернул ключ в замке, который я не знала, что у меня есть. И сразу – голос».

Голос был женский, говорил на непонятном языке, но Анна каким-то образом понимала смысл. Голос был старый, мягкий, певучий.

– Внучка. Наконец-то ты пришла в настоящие земли. Наконец-то ты там, где небо говорит с людьми.

– Кто вы? – прошептала Анна вслух.

Тетя Люда испуганно посмотрела на нее:

– Аня, ты с кем разговариваешь?

Но Анна ее не слышала. Она встала из-за стола, подошла к окну. Прижала ладони к холодному стеклу. В небе танцевало сияние – изумрудное, фиолетовое, струилось, как живая ткань.

– Бабушка? – позвала Анна. – Это ты, бабушка?

И в волнах света она увидела лицо. Старое лицо нанайской женщины в традиционном головном уборе, расшитом бисером. Темные, блестящие глаза. Морщины, в которых читалась мудрость столетий. Улыбка без зубов, но добрая, такая добрая...

– Да, дитя. Это я. Твоя бабушка Пани. И не только я. Смотри.

Рядом с первым лицом появилось второе, третье, десятое. Множество лиц: мужчин и женщин, стариков и детей. Все в традиционной одежде, все с азиатскими чертами лица.

– Это твой род, – объяснил голос. – Твоя кровь. Все, кто шел до тебя. Охотники и рыбаки, шаманы и рукодельницы. Твои прапрабабки, что вышивали амурские узоры. Твои прапрадеды, что добывали кету в Амуре. Мы все здесь. В свете предков. Мы ждали, когда ты придешь на Север, когда увидишь настоящее небо.

– Зачем? – спросила Анна, и слезы потекли по ее лицам сами собой, без причины, просто текли и текли. – Зачем вы меня зовете?

– Чтобы ты вспомнила, кто ты. Чтобы вернулась домой. Твое место не там, где камень и суета. Твое место здесь, где духи танцуют в небе. Пойдем с нами, внучка. Мы покажем тебе настоящий мир. Мир, где предки и потомки едины. Где нет одиночества, нет потерянности. Только свет, танец и любовь рода.

И Анна хотела. Господи, как она хотела пойти! В груди разливалось тепло, такое невероятное тепло, будто ее обнимают сто любящих рук одновременно. Она чувствовала, что там, в свете, ее ждут. Что она не одна. Что у нее есть семья: огромная, древняя, бессмертная.

Она потянулась к двери.

Тетя Люда схватила ее за руку:

– Анька! Куда ты? ! Очнись!

– Отпусти, – спокойно сказала Анна. – Мне надо к ним. Они зовут. Это моя семья.

– Какая семья? ! Анна, твоя семья здесь, я твоя семья!

– Нет. Ты не понимаешь. Там все. Бабушка Пани, и ее мать, и мать ее матери, и все-все-все. Они в небе. В сиянии. Они протягивают руки. Я вижу их руки, тетя Люда, сотни рук тянутся ко мне из света. Мне надо взять эти руки. Мне надо пойти.

Тетя Люда, женщина опытная, прожившая на Севере двадцать лет, мгновенно поняла, что происходит. Она слышала о таком. Старожилы рассказывали.

Она ударила Анну по лицу. Сильно, от души. Потом еще раз. Потащила от окна, швырнула на диван, закрыла шторы.

– Не смотри! Не смотри на сияние! Отвернись!

Но Анна вырывалась с нечеловеческой силой. Она кричала, плакала, царапалась:

– Пусти! Ты не понимаешь! Они ждут! Бабушка говорит, что я должна прийти! Что это моя судьба! Я должна, должна, должна!

Люда кричала мужа. Вдвоем они удерживали Анну, пока она билась, рыдала, выкрикивала что-то на непонятном языке – возможно, на нанайском, хотя никогда его не учила.

«Она говорила голосом не своим, – вспоминал муж тети, Олег. – Низким, старческим. И слова были странные, будто не она говорит, а кто-то через нее. Что-то про реку, про духов воды, про огонь шаманский. Мурашки по коже».

В какой-то момент Анна обмякла. Закрыла глаза. Когда открыла – в них снова был разум.

– Что... что произошло? – прошептала она.

Сияние к тому времени начало угасать.

Через три дня Анна уехала в Москву раньше запланированного. Говорит, что до сих пор помнит каждую секунду того вечера.

«я видела их, – рассказывает она теперь, спустя годы. – Это было не галлюцинацией, не психозом. Я видела своих предков. Я чувствовала их любовь. И их... голод что ли. Они хотели, чтобы я присоединилась к ним. Не из злобы. Из любви. Они считали, что так будет лучше – быть вместе с ними, в вечном свете.

И самое страшное, я хотела пойти. В тот момент мне казалось, что это единственное правильное решение в моей жизни. Что вся моя жизнь в Москве – это ошибка, суета, пустота. А настоящий дом там, в сиянии.

Если бы тетя не удержала... я бы ушла. Вот такое блаженство, такой покой. Я бы ушла и замерзла где-нибудь в сугробе, и умерла бы счастливой.

Теперь я не езжу на Север. Никогда. Боюсь, что в следующий раз меня не удержат. Или я не захочу, чтобы удерживали».

После того случая Анна заинтересовалась своими корнями. Съездила на Амур, в тот поселок, откуда родом была бабушка. Познакомилась с дальними родственниками. Они рассказали ей, что в их роду всегда были шаманы. Что бабушка Пани, сама того не практикуя, имела дар. И что дар этот передается по женской линии.

«Одна старушка, дальняя тетка, сказала мне: «в твоей крови живут духи. Они спали, пока ты была в каменном городе. Но Север разбудил их. Теперь они всегда будут звать тебя. И если ты вернешься под Северное сияние, то уже не сможешь устоять. Второй раз зов сильнее. Третий раз – непреодолим.»

Анна верит этому. И больше не рискует.

История третья. Норильск, февраль 2014 года

Вахтовик Денис Кравцов и голос погибшего отца

Денис Кравцов, 34 года, слесарь из Воронежа. Работал вахтовым методом в Норильске: два месяца на Севере, месяц дома. Деньги хорошие, условия терпимые. Женат, двое детей. Обычный парень, в мистику не верил, в церковь не ходил.

«Я ехал туда за деньгами, – честно признается Денис. – Никакой романтики. Пришел, отработал, получил, уехал. Меня вообще не интересовало, где я нахожусь. Хоть на Луне, лишь бы платили».

12 февраля 2014 года Денис заступил на ночную смену. Работал на объекте на окраине Норильска, почти в тундре. Бригада четыре человека. В три часа ночи объявили перерыв. Денис вышел покурить.

И увидел сияние.

«Оно было прямо надо мной, – вспоминает он. – Огромное, как купол. Зеленое, с красными всполохами. Красивое до невозможности. Я курил, смотрел, думал – ничего себе, вот это да. И тут услышал голос:

– Сынок.

Я обернулся. Никого. Подумал – показалось, ветер. Снова затянулся.

– Денис. Сын.

И тут я понял – голос идет не со стороны. Он внутри головы. И голос этот... это был голос отца».

Отец Дениса погиб, когда мальчику было шестнадцать. Несчастный случай на стройке, упал с лесов. Денис очень тяжело переживал, винил себя – в тот день поссорились, денис нахамил, отец ушел на работу расстроенным. Больше они не виделись.

Восемнадцать лет прошло, а Денис все еще корил себя за те слова, за ту ссору.

И вот – голос отца. В голове.

– Папа? – прошептал Денис. – Это ты?

– Я, сынок. Я здесь. Посмотри наверх.

Денис поднял глаза – и в сиянии увидел лицо. Лицо отца. Точно такое, каким помнил – с усами, с глубокими морщинами у глаз, с добрыми, усталыми глазами.

– Пап... господи, пап, это правда ты?

– Я, Денис. Я всегда был рядом. Просто ты не мог меня видеть. А здесь, на Севере, мне легче. Граница тоньше. Я могу показаться. Могу поговорить.

– Я... я так виноват, пап. За тот день. За те слова. Прости меня. Я всю жизнь не могу себе простить.

– Знаю, сынок. Я знаю. И я давно простил тебя. Мальчишки всегда хамят отцам, это нормально. Я и сам в твоем возрасте своему отцу не раз грубил. Это жизнь. Ты ни в чем не виноват.

Денис заплакал. Слезы замерзали на щеках, но он не чувствовал холода. Он смотрел на лицо отца в сиянии и плакал, как ребенок.

– Я так скучал, пап. Так скучал.

– И я скучал, сын. Каждый день смотрел на тебя. Радовался, когда ты женился. Радовался, когда родились внуки. Гордился тобой. Ты вырос хорошим мужиком. Я горжусь.

– Не уходи, пап. Пожалуйста, не уходи.

– Я не уйду. Я здесь. Но чтобы быть ближе... чтобы мы были вместе навсегда... тебе нужно прийти. Пройти ко мне. Это недалеко. Видишь, там, за сопкой? Там граница. Переступи ее – и мы больше никогда не расстанемся.

Денис, сам не понимая как, начал идти. Прочь от объекта, от бригадного вагончика, в тундру. Навстречу сиянию, которое, казалось, опускалось все ниже и ниже.

– Иди, сынок. Иди ко мне. Здесь хорошо. Здесь нет боли, нет вины, нет страданий. Только покой. Ты устал, я знаю. Устал работать, устал тянуть лямку. Иди сюда. Отдохни. Я обниму тебя, как обнимал, когда ты был маленьким. Помнишь, как я качал тебя на руках и пел песню про медведя? Спой со мной, Денис. Спой, и иди, и все будет хорошо.

И они начали петь вдвоем – Денис вслух, отец в его голове – старую детскую песенку. Денис шел по снегу, уже не чувствуя ног. Холод отступил. Было тепло. Было спокойно. Было ощущение правильности происходящего.

Его спасло чудо.

Один из бригадиров, Виталий, вышел проверить, куда Денис пропал. Увидел удаляющуюся фигуру, крикнул – не отозвался. Побежал следом.

Догнал уже через триста метров. Денис брел, как лунатик, что-то пел под нос, улыбался.

– Кравцов! Ты куда? ! – Виталий схватил его за плечо.

Денис обернулся. Глаза пустые, взгляд остекленевший.

– Не мешай. Я к отцу иду. Он ждет.

– Какой отец? Твой отец умер!

– Нет. Он там. – Денис указал на сияние. – В свете. Видишь? Вон он, машет рукой. Пап, скажи ему, скажи, что я правда иду к тебе!

Виталий, мужик здоровый, кулаком врезал Денису по челюсти. Тот упал в снег. Виталий поднял его, перебросил через плечо, потащил обратно.

Денис очнулся уже в вагончике, когда ему к голове прикладывали лед (от удара началась гематома).

– Что случилось? – спросил он.

Ему рассказали. Денис не помнил ничего после того, как вышел покурить. Точнее, помнил разговор с отцом, но как сквозь вату, как будто это был сон.

«Но самое странное случилось через неделю, – говорит Денис. – Я позвонил домой, поговорил с женой. И она мне сказала: «Слушай, а у меня странное было. В ту ночь, с 12 на 13 февраля, мне приснился твой отец. Приснился впервые за все годы. Стоял в какой-то странной зеленой комнате и говорил:

"Скажи Денису, что я его люблю. И что он должен жить. Должен вырастить сыновей. Его место там, с вами, не здесь, со мной. Пусть не слушает голоса. Пусть живет." Проснулась вся в слезах. Что бы это значило?»

Я тогда рассказал ей, что произошло. Она сначала не поверила. Потом испугалась. Заставила меня бросить вахту и вернуться домой».

Денис вернулся в Воронеж раньше срока и больше на Север не ездил. Нашел работу дома, пусть за меньшие деньги.

«Знаете, я не верю в мистику, – говорит он. – Но я знаю, что я видел. Слышал. Чувствовал. Это был мой отец. Настоящий. Он действительно говорил со мной. И он действительно звал меня. Может, не специально. Может, не понимал, что если я приду – я умру. Может, в том мире другие законы, и для него это казалось нормальным. Позвать сына, чтобы быть вместе.

Но я понял одно: мертвые любят нас. Но их любовь опасна. Потому что они не понимают, что мы хотим жить. Для них смерть это просто переход. А для нас – конец.

Так что пусть отец остается там, где он есть. А я останусь здесь. И когда придет мое время – мы встретимся. Но не раньше».

Если вы когда-нибудь окажетесь на Севере в полярную ночь, и небо вдруг вспыхнет зеленым и багровым огнем, и вы услышите голос, зовущий вас по имени из темноты – закройте окна. Отвернитесь от света. И что бы ни обещали голоса – не выходите.

Не все тайны должны быть раскрыты. Не каждый зов нужно слушать.