Дом, который решил уйти в отпуск
Старинный особняк на углу Кленовой и Тополиной стоял на своем месте сто четырнадцать лет. Он стоял, когда мимо еще ходили конки. Стоял, когда конки сменились трамваями. Стоял, когда трамваи сменились автомобилями. Стоял, когда автомобили сменились другими машинами, только подороже и понаглее.
И за все сто четырнадцать лет – ни одного отпуска.
Ни одного.
– Послушайте, – сказал он как-то утром самому себе (а больше говорить было не с кем – фонарный столб напротив был ужасно неразговорчив). – Я стою здесь дольше, чем некоторые государства существуют. У меня трещина на фасаде, которую я получил еще при прошлом землетрясении. У меня сквозняк в парадной, который живет на правах полноценного жильца и даже не платит за коммуналку. Мне полагается отдых.
Никто ему не ответил, потому что фонарный столб, как уже было сказано, являлся собеседником никудышным.
Но дом уже решил.
Все началось с покалывания в фундаменте.
Сначала – легкого, словно мурашки. Потом – отчетливого, словно кто-то щекотал подвальные балки гусиным пером. К полудню фундамент заходил ходуном, и дворничиха баба Зина, подметавшая тротуар у парадной, отметила, что «опять, видать, метро углубляют, ироды».
Но это было не метро.
Из-под фундамента, раздвигая асфальт с хрустом, достойным свежего французского багета, показались две ноги. Куриные – с точки зрения анатомии. Но – и тут следует соблюсти точность – обутые в лакированные туфли. Черные. С пряжками. Сорок восьмого размера, если кому интересно.
– Мамочки, – сказала баба Зина, уронила метлу и перекрестилась.
Дом переступил с ноги на ногу – осторожно, деликатно, как балерина, впервые вышедшая на пуанты после летних каникул. Лакированные туфли сверкнули на солнце. Водосточная труба звякнула, как шпора.
– Нет, не как у той, из сказки, – пробормотал особняк, покосившись на собственные ноги. – У той лапы голые были, неотесанные. Деревенщина. А у меня – стиль.
И он сделал первый шаг.
В квартире номер семь на третьем этаже Аркадий Петрович Мухин намазывал масло на тост.
Он делал это каждое утро ровно в семь сорок три. Тост должен был быть поджарен до цвета августовского загара. Масло – размягчено до консистенции политической позиции (то есть легко намазываемо в любую сторону). Кофе – горький, как правда.
Аркадий Петрович поднес нож с маслом к тосту, и в этот момент вокруг него не стало дома.
Не в метафорическом смысле. Не в философском. В самом что ни на есть буквальном. Стены ушли. Потолок ушел. Пол, впрочем, тоже ушел, но Аркадий Петрович этого не заметил, потому что стул, на котором он сидел, стоял на ковре, а ковер – ну, ковер не был частью жилища. Ковер был куплен на рынке в Измайлово в девяносто восьмом году и к дому юридически не относился.
Поэтому Аркадий Петрович остался висеть в воздухе на высоте третьего этажа, на ковре-не-самолете, со стулом, столом, тостом, маслом и кофейником.
– Что за?.. – начал Аркадий Петрович.
Он посмотрел вниз. Внизу была улица. Он посмотрел вверх. Вверху было небо. Он посмотрел вокруг. Вокруг были другие жильцы, тоже повисшие в воздухе на разных этажах, как экспонаты в музее современного искусства – каждый в своей бытовой инсталляции.
На уровне второго этажа Марья Федоровна из пятой квартиры стояла в бигудях посреди невидимой ванной, держа зубную щетку и глядя в зеркало, которое, к счастью, висело на собственном гвозде, вбитом в воздух, оставшийся на месте стены.
На четвертом этаже Гена-программист сидел перед тремя мониторами, которые стояли на столе, который стоял ни на чем, и продолжал писать код, потому что дедлайн есть дедлайн, и никакое нарушение законов физики его не отменяло.
– Дом ушел! – крикнула снизу баба Зина, задрав голову. – Натурально ушел! Своими ногами!
– Куда? – крикнул сверху Аркадий Петрович, все еще сжимая нож с маслом.
– К морю, кажись! На юг потопал!
А особняк и правда шел на юг.
Он шел по Кленовой улице, аккуратно переступая через припаркованные автомобили. Лакированные туфли цокали по асфальту, как каблуки кинозвезды по красной дорожке. Голуби на его крыше были в шоке, но улетать не стали – во-первых, крыша ехала бесплатно, а во-вторых, голуби в принципе видали всякое.
На перекрестке Кленовой и Березовой дом остановился на красный свет.
– Воспитанный, – одобрительно сказала бабушка с авоськой на тротуаре. – Не то что некоторые водители.
Дом скромно скрипнул водосточной трубой – это был его способ сказать «спасибо».
Зеленый загорелся, и он двинулся дальше, слегка покачивая трубой, как тросточкой. На углу он обошел газетный киоск, извинился перед ним скрипом дверных петель и продолжил путь.
За ним бежал регулировщик.
– Стоять! – кричал регулировщик. – Вы! Дом! Остановитесь! Вы не зарегистрированы как транспортное средство! У вас нет номерных знаков!
– У меня есть номер, – ответил особняк, не оборачиваясь. – Кленовая, двадцать три. Был.
– Это не то! Это не автомобильный номер!
– Молодой человек, – сказал дом с достоинством, которое могут позволить себе только столетние особняки и английские королевы. – Я стоял на одном месте сто четырнадцать лет. Сто четырнадцать! Вы в курсе, что за это время мне ни разу не поменяли обои на четвертом этаже? Ни разу! Я имею право на отпуск.
Регулировщик открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Потом достал рацию, нажал кнопку и сказал:
– Диспетчер, у меня тут... объект... Нет, не ДТП. Нет, не пробка. Особняк. Жилой дом. Идет по Березовой в южном направлении. Нет, я не пьян. Нет, серьезно. Пришлите кого-нибудь. Кого-нибудь, кто знает, какой штраф за пешее передвижение многоквартирного дома без прав.
К полудню дом вышел из города.
Это было непросто. На проспекте Мира он застрял между двумя высотками и вынужден был протискиваться боком, как полный человек между рядами в кинотеатре. На окружной дороге его пытался остановить шлагбаум, но дом просто перешагнул через него, и шлагбаум упал в обморок (механический – заклинило).
За городом стало просторнее, и дом прибавил шагу. Лакированные туфли мелькали среди подсолнухов. Коровы на пастбище перестали жевать и смотрели, как мимо них проходит пятиэтажный кирпичный особняк с коринфскими колоннами, мансардой и флюгером в виде петуха, который, кстати, вертелся от встречного ветра как бешеный.
Дом шел и напевал. Напевал он водосточными трубами, и получалось что-то среднее между органом и водопроводной аварией. Но ему нравилось.
– Шумишь, – сказал ему мост через речку Каменку, когда дом переходил его, осторожно ступая, чтобы не проломить.
– Имею право, – ответил наш герой. – Я в отпуске.
– А я вот, – вздохнул мост, – ни разу в отпуске не был. Стою тут. Машины по мне ездят, рыбаки на мне сидят, дети с меня плюют.
– Так пойдем вместе?
Мост задумался. Потом скрипнул:
– Не могу. Река без меня пропадет. Кто ж ее перейдет?
– Река может пойти с нами.
Но река не захотела – у нее было свое течение, свои дела, свои рыбы, и вообще она была интроверт и не любила компании.
Дом пожал дымоходом (это было его подобие пожатия плечами) и пошел дальше.
Тем временем жильцы адаптировались.
Аркадий Петрович все-таки намазал масло на тост и съел его. Без стен завтракать было непривычно, но, если честно, вид открывался лучше, чем из окна. Потому что вид из окна – это вид в раме, а вид без окна – это панорама. Аркадий Петрович впервые за двадцать лет увидел, что через три дома находится парк. Он жил в ста метрах от парка и не знал об этом.
Марья Федоровна из пятой квартиры закончила чистить зубы, сплюнула вниз (попала на шляпу проходившего мимо гражданина, который решил, что это голуби), и завернулась в халат.
– Безобразие! – крикнула она в пустое пространство, где раньше была стена, а теперь был вид на закусочную «у Гоги». – Я буду жаловаться!
– Кому? – крикнул Аркадий Петрович сверху.
– В управляющую компанию!
– Они и обычный-то кран починить не могут. Думаете, они знают, что делать, если дом ушел?
Марья Федоровна задумалась. В ее жизни было много ситуаций, требовавших жалоб: холодные батареи, шумные соседи, бродячие коты в подъезде. Но ушедший дом – это был новый уровень. Она не была уверена, что в типовом бланке жалобы есть графа «дом самовольно покинул фундамент».
Гена-программист по-прежнему писал код. Ему было все равно. Он работал удаленно, а теперь и жил удаленно – удаленно от всех поверхностей, кроме собственного стола.
На третий день пути дом увидел море.
Он стоял на вершине холма – огромный, нелепый, прекрасный, с облупившейся штукатуркой и витражным окном на лестнице, через которое падал цветной свет на ступени, которые никуда не вели, потому что ступени остались в нем, а жильцы – нет.
Море лежало впереди – синее, бескрайнее, равнодушное ко всему, что не является водой, ветром или кораблем.
– Здравствуйте, – сказал особняк.
Море не ответило. Моря вообще не отвечают домам. Это не снобизм – просто другой масштаб. Это как если бы муравей поздоровался с горой. Гора не грубит. Гора просто не слышит.
Но дом не обиделся. Он спустился с холма, осторожно переставляя лакированные туфли по песку (туфли, надо сказать, за три дня пути нисколько не потеряли блеска – хорошая была лакировка), дошел до кромки воды и остановился.
Он стоял и смотрел на море.
Он стоял всеми своими пятью этажами, и витражное окно на лестнице ловило закатное солнце и разбрасывало по песку пятна – красные, синие, желтые – как конфетти на празднике, на который никого не позвали, но который все равно удался.
Волны лизали лакированные туфли.
– Хорошо, – сказал дом.
И впервые за сто четырнадцать лет ему было хорошо.
Он простоял у моря неделю.
За эту неделю он загорел. Да, дома могут загорать – просто обычно они этого не делают, потому что стоят на одном месте и загорают неравномерно (отсюда, кстати, и берется разница в цвете фасадов – южная стена всегда темнее северной, и теперь вы знаете почему).
Но наш дом загорел весь, целиком, ровно, до приятного терракотового оттенка. Штукатурка, которая облупилась еще при прошлом мэре, вдруг подтянулась и окрепла – морской воздух творит чудеса. Трещина на фасаде, полученная при землетрясении, затянулась, как затягивается царапина на коже. Сквозняк в парадной, тот самый, что жил на правах жильца, – выветрился. Вместо него в парадной поселился морской бриз, легкий и соленый, и он, в отличие от сквозняка, не хлопал дверьми.
Голуби на крыше были счастливы. Они купались в море, ловили рыбу (безуспешно, но с энтузиазмом) и вернулись на крышу загорелые и полные планов.
Петух-флюгер на крыше заржавел от морского воздуха и стал поворачиваться с приятным скрипом, похожим на скрип уключин старой рыбацкой лодки.
На пятый день к дому пришел краб. Залез по водосточной трубе на второй этаж и поселился в бывшей квартире Марьи Федоровны. Ему понравились бигуди, которые она забыла. Он решил, что это элементы декора.
На восьмой день наш герой затосковал.
Сначала – немного. Чуть-чуть. Скрипнула половица на третьем этаже – та самая, под которой Аркадий Петрович однажды спрятал заначку от жены (жена давно ушла, а заначка осталась, и дом хранил эту тайну как свою собственную). Потом загудела батарея в четвертой квартире – та самая, которую Гена-программист в прошлом январе обнимал, когда отключили отопление в соседнем доме и Гена радовался, что у него-то – работает.
Особняк скучал.
Не по фундаменту. Не по улице. Не по фонарному столбу (хотя тот, наверное, тоже скучал, но молча, как обычно).
Он скучал по жильцам.
По ворчанию Марьи Федоровны. По тостам Аркадия Петровича. По стуку Гениной клавиатуры в три часа ночи. По детям с пятого этажа, которые рисовали мелом на его стенах, и он делал вид, что ему не нравится, но на самом деле ему нравилось. По коту из первой квартиры, который точил когти об его дверной косяк, и это было больно, но приятно-больно, как чешется заживающая рана.
Дом – это не стены. Это те, кто внутри.
Без жильцов он был просто зданием. Красивым, отдохнувшим, загорелым, но – зданием. Коробкой с окнами. Скульптурой. Экспонатом.
– Ладно, – сказал дом. – Пора домой.
Он повернулся к морю спиной – всеми пятью этажами, – качнул дымоходом на прощание и зашагал обратно.
Краб на втором этаже вцепился клешней в бигуди и поехал с ним. Он решил, что посмотрит город.
Обратный путь занял два дня, потому что дом торопился.
Он шел ночами, чтобы не пугать автомобилистов (хотя одного все-таки напугал – водитель фуры на трассе М4 увидел в зеркало заднего вида пятиэтажный дом, идущий за ним с крейсерской скоростью, и потом три месяца ходил к психотерапевту, который, впрочем, ему не поверил).
На рассвете второго дня дом вышел к Кленовой улице.
И остановился.
На его месте – на том самом месте, где он стоял сто четырнадцать лет – был пустырь. Фундамент зиял, как лунка после вырванного зуба. Вокруг фундамента стояли жильцы.
Все.
Аркадий Петрович – с тостом (он так и не выпустил его из рук за все десять дней, это был уже не тост, а артефакт, символ, реликвия).
Марья Федоровна – в бигудях (свежих, она купила новые, потому что старые увез краб).
Гена – с ноутбуком (мониторы он сдал в ремонт, потому что они все-таки упали с третьего этажа, когда ковер наконец устал висеть в воздухе).
Дети с пятого этажа – с мелками.
Кот из первой квартиры – с выражением лица, которое у котов означает «я и не заметил, что тебя не было, но, пожалуйста, вернись немедленно».
Баба Зина – с метлой.
Фонарный столб – молча.
Дом посмотрел на них. Они посмотрели на дом. Наш герой был загорелый, подтянутый, без трещин и с крабом на втором этаже.
– Ну? – сказала Марья Федоровна, упирая руки в бока. – Нагулялся?
– Нагулялся, – сказал дом.
– Безобразие, – сказала Марья Федоровна. – Я буду жаловаться.
– Я знаю, – сказал дом. И он улыбнулся. Дома улыбаются окнами – все окна слегка изогнулись кверху, и на мгновение фасад стал похож на огромное, доброе, кирпичное лицо.
Он шагнул к фундаменту. Аккуратно – чтобы не наступить на жильцов. Примерился. Поставил одну лакированную туфлю в фундамент. Вторую. Присел. Устроился поудобнее. Хрустнул – как хрустят суставы, когда садишься в любимое кресло после долгого дня.
Ноги втянулись обратно в землю. Лакированные туфли исчезли последними – блеснули пряжками, как подмигнули, и все.
Особняк стоял на месте.
Как будто никуда не уходил.
Жильцы вошли внутрь. Аркадий Петрович поднялся на третий этаж и обнаружил, что в квартире пахнет морем. Марья Федоровна нашла на подоконнике ракушку. Гена нашел песок в клавиатуре – но, справедливости ради, песок в клавиатуре у него был и до этого.
Дети с пятого этажа нарисовали мелом на стене море. Волны. Солнце. И дом с куриными ногами в туфлях.
Особняк посмотрел на рисунок и снова улыбнулся окнами.
Кот из первой квартиры подошел к дверному косяку и начал точить когти.
Было больно.
Но приятно-больно.
Как дома.
P. S. Краб остался жить на втором этаже. Марья Федоровна сначала кричала, потом привыкла, а потом полюбила. Она назвала его Аркадием, что Аркадия Петровича с третьего этажа несколько озадачило, но он решил не уточнять.
Лакированные туфли так и лежат где-то под фундаментом. Иногда, темными летними ночами, когда все жильцы спят, дом шевелит ими под землей – как человек шевелит пальцами ног под одеялом, вспоминая теплый песок и соленый ветер.
И думает: «может, на следующий год – в горы?»
Хотите еще сказочку?
автор:
|
читайте также: |
Медведь-астроном и медный самовар
Ворона, которая коллекционировала чужие эхо
Кот, который продавал души по подписке
Паук-ювелир из созвездия Ориона
Стриж Мироздания и Конь Квантовой неопределенности: разговор, которого не было
Дневник потерянных ключей или Почему нельзя открывать всё подряд
Комментарии
Комментариев пока нет. Желаете написать первый?
ваше Имя или Ник
Комментарий
